Эротическое бельё. Эротическая фантазия

Понедельник, 19 октября 2015 19:03
Оцените материал
(2 голосов)
Автор  Алексей Антонов

Печальное это зрелище — разглядывать собственное отражение в зеркале. Особенно по утрам. Особенно зимой. Особенно во второй половине жизни. И чем дальше — тем оно печальнее. Ну откудова, скажем, взялись эти мешки и не только под, но и над глазами? С каких это таких пор так отвис этот третий уже подбородок? Отчего по-куриному скукожилась шейная кожа? Когда это успели избороздить мой высокий чистый лоб эти глубокие горизонтальные и даже вертикальные морщины? А глаза, это зеркало, что называется, души? Что с ними? Чем это они таким подернулись мутным? И что это там сплошь и рядом за склеротические пурпурные прожилки в белках?

Это я уже не говорю об обвислых собачьих брылях щек, о наседающей седине, о видимой только на фотографиях, но реально прогрессирующей плеши. Но жить-то надо. И я живу. Продолжаю. Продолжаю разлагаться, преобразовываться в гумус. Но — медленно. Но — постепенно. Замедленно. Потому что я пью водку, но тут же и пью йогурт «Активиа» с добавкой чернослива, потому что хожу в бордель, но и в бассейн. Потому что думаю о срамном, но и о высоком.
А еще я ведь свободен и волен. То есть могу себе позволить нигде не работать и напиваться всласть, когда и сколько только захочется. Или — не напиваться враз. Потому что я — «наследник всех своих родных». То есть у меня померли-поперемерли четыре любимые бездетные тетки и оставили мне в наследство свои квартиры. А я их сдаю. А сам ючусь. Зато как широко ючусь! Однако я и работаю. Но чисто для тонуса. Учу на курсах корректоров расставлять запятые. Сижу бубню по вечерам в пропахшей манной кашей школе. По вторникам и четвергам. Аж два раза в неделю. «Возьмите, — говорю этим серым мышам, — спичечный коробок и отмеряйте. А где закончится — ставьте знак препинания». Это я так с ними шучу. Но они, мыши, все же понимают, что шучу. И льстиво хором хихикают. Хотя я их не различаю.
А после них я с чувством исполненного долга иду в близлежащую чебуречную, съедаю там два чебурека с бараниной и выпиваю 300 граммов (не грамм, заметьте, а именно граммов) самой простой водки. А потом еду метрополитеном онанировать и спать. Седина, что называется, в бороду, а бес, как говорится, в ребро.

2

У меня очень неудачное, незадачливое, незадавшееся ФИО — Лев Николаевич Толстых. Тем более что я тощ. И не граф. Это папа-профессор мне так подкузьмил и подгадил. А я теперь всю жизнь терпи. Ходи, что ли, теперь в бороде и босым? Паши, что ли, почву? Занимайся, что ли, самокопанием? Да ни за что.
А жизни той уже почти 60 лет. Уже на закате. Уже три жены и два высших. Так сказать, за кормой. Но вот на склоне лет улыбнулось было и мне счастье. Встретилось существо, которое ни разу над именем моим не пошутило. Просто как бы снисходительно не обратило внимания. Встретилось в той же чебуречной. По ту сторону прилавка. Славная такая девочка, правда, на 30 лет меня моложе. И в два раза крупнее. Но и это ее вроде не смущает. И вот что меня смущает и восхищает — что ее вообще мало что смущает. Она, например, напрочь не знает таких слов, как «пенис», «фаллос», «вульва», «вагина», которыми в известных ситуациях шепотом пользуются и оперируют интеллигентные наши дамы. А она все вещи называет громко и их собственными именами. Она, например, называет гостиницы с почасовой оплатой старозаветным раскольническим словом «блудилища». Но и без иронии, и без подтекста. Просто по сути. И, когда мы туда приходим, быстро, безо всякого жеманства раздевается догола и ложится наизготовку. Она, например, делает все, что я ни захочу. А если я не захочу — смирно лежит рядом и молча. То есть она — практически идеал. И к тому же — для женщины молчалива.
А сошлись мы с ней очень просто. Я как-то несколько перебрал, то есть изрядно набрался, и, покупая пятую сотку, сказал ей из чистой балды и благотворительности, что мне нравятся вот такие вот крупные, вот такие вот антоновские яблочки и что если у нее вдруг возникнет потребность в желании, то я, мол, к ее полным и окончательным услугам. Вот так витиевато я тогда в тот раз выразился. А она необидно так улыбнулась и говорит: «Ваша сдача». То есть, по-моему и к счастью моему, не поняла. Или — недопоняла.
Но оказывается, все она поняла, потому что примерно через неделю спросила, а кем я работаю. А еще через неделю — женат ли. А вскоре говорит: «Я в полодиннадцатого освобожусь. Если хочешь — подожди у входа». И резко так окончательно сразу на «ты». Вот, собственно, и все.
Ах нет, не все. Еще меня временами смущало ее простое, как мычание, экономическое белое белье. Такое почти солдатское х/б. Но не б/у. Чистое всегда, конечно, благоухающее даже эконом таким стиральным порошком, но уж какое-то напрочь уныло-прозаическое. Огромные такие плотные всеобъемлющие трусы и безузорные пятого размера лифчики. Правда, это пустяк, потому что при ее темпах и видел-то я его какие-то доли секунды. Но — все равно. Все равно унывал. Но все же, все же, все же.

3

И вот я однажды закручинился, задумался: а как же нам с ней слегка поразнообразить этот наш тупой гостиничный физиотерапевтический секс? То есть не наш, а мой личный, скорее всего, секс. Ведь вдруг и она видит и эти мешки, и эти морщины, и эту невидимую мне плешь? И вдруг они ее как-то затормаживают. Замораживают. И тут не спасают уже ни шампанское, ни виски, ни острые куриные крылышки из окрестных фаст-фудов, от которых она в восторге. Вдруг, будь я моложе и глаже, она бы сама накидывалась на меня, как я сейчас на нее. Вдруг бы опрокидывала меня всякий раз навзничь, терзала бы меня жестко и целовала бы жадно взасос. Ну вдруг. Ну а вдруг.
А кто виноват? А сам. А что делать? А натурально надо ее чем-то развлечь и как-то отвлечь. Хотя бы от плеши. А чем? А как? Загадка. И, думаю, для начала и на пробу куплю-ка, подарю-ка ей какое-никакое эротическое белье. Только, конечно, не трусы и не лифчики — потому что зачем в нашем деле они и ей, и мне. А стал я обращать внимание на воздушные такие, как они номинируются у них, «ночные сорочки». И стал я типа присматриваться. Ну в подземных там переходах и лепящихся к метро палатках. И тут открылся мне новый мир. Дивный новый мир. Ну да, я начитан. Я все же из профессорской семьи. И мама искусствовед.
Так вот. Нижнее женское белье, оказывается, бывает чисто функциональным и чисто нефункционально эротическим (тоже по-своему, впрочем, еще как функциональным). И продается то и другое строго в разных местах. То есть если уж увидел где нечто добротное, плотное, длинное, долгополое, не в меру закрытое, хлопчатобумажное, с одиноким вялым одним только бантиком — то там уже другого и не ищи-свищи. И там почти всегда распродажи со значительной скидкой и очередь из серьезных неулыбчивых женщин, среди которых чувствуешь себя вставным искусственным зубом. Да и они из-под своих феерических раскатистых шляпок смотрят осуждающе, смотрят недобро.
Зато в иных других киосках шуршат, витают, пенятся, трепещут безвоздушные эти, тончайшие, легчайшие эти одеяния. Да нет, какие они там одеяния! Скорее — раздевания. Разоблачения. Вон у той пурпурной — вся тугая грудь в малозаметных, как бы несуществующих кружевах. А у этой, краткой и желто-черной, как «Билайн», такие ходячие и регулируемые бретельки, что или это все видать, или вон то. А та, белоснежная, девственная — так это просто уже откровенное блядство и полный несовершеннолетний разврат. А зеленая, луговая и как бы русалочья, вся так и играет разрезами. И в самых, причем, неожиданных местах. Ну просто напрочь разбегаются глаза и еще как болезненно разыгрывается воображение.
Но дорого. И не то чтобы я жадный, а я справедливый. Ведь те, эконом-класса, вялотекущие, — по 150, а эти — от 1250. То есть получается, что которые в этих ночью, ночами, почти на порядок ниже тех, которые в тех и, как правило, днем. А это спорно. Правда, те идут одним предметом, а к этим прилагаются еще в нагрузку и эротические же трусы. Но трусы — это уже отдельная тема и история. Несказанная. Поскольку они практически невидимы. Ну просто такие фантомы. Просто привидения и миражи. Просто идеи трусов. Ну да ладно, думаю, что трусы уж ради такой уж красы я как-нибудь финансово легко потяну. Подтяну. Да уж как-нибудь.

4

У меня в голове постепенно уже выстроилась из этого нижнего белья целая программа. Эдакий авантюрный сюжет. И для начала, для завязки и экспозиции, я приобрел набор «Лунная ночь» — темно-синюю, сумрачную, лишь издающую на грудях и в области паха некое холодное серебристое мерцание, короткую, чрезмерно декольтированную распашонку, а к ней и трусы ну буквально из трех ниток. Трусы я за ненадобностью сразу отмел, смял и сунул во внутренний карман куртки да и позабыл. Ведь не выбрасывать же. Ведь все же вещь. Небольшая, не сильная, но носильная вещь. А остальное все же оставил и приберег. Для как бы дела. Как бы для грядущей романтики. А продавщица этих невостребованных неудобоносимых трусов мне говорит: «Вам упаковать?» И грамотно упаковывает в тон известному изделию. А упаковывая, как бы между прочим добавляет: «Вы так тщательно выбирали. У вас хороший вкус». «Неужели, — говорю. — Вам нравится?» «А то, — отвечает она. — Я ей завидую». И со значением закатывает глаза глубоко вверх. И мы понимающе дружно смеемся.
И вот в урочный час мы приходим в наше блудилище, в наш премиум-номер, и она сходу начинает раздеваться. Снимать через голову свою посконную юбку. Но я твердо говорю: «Стоп». Я железно говорю: «Примерь» — и протягиваю ей, удивленной и обескураженной, серебристо-синий невесомый пакет. И она уходит в места общего нашего пользования — и исчезает. Ну просто пропадает пропадом. То есть и душ, и унитаз безмолвствуют. И тишина. А мне бы тоже в туалет. После улицы и пива. И тогда я, заинтригованный и обнаглев, заглядываю туда, в святая святых. А она там в глубоком молчании и в этой «Лунной ночи» вертится перед зеркалом. И так себе повертится, и эдак. А как только заметила меня — говорит: «Миленький!» И глаза, гляжу, увлажненные.
И сроду она, я понял, никого так не называла. Да и меня, впрочем, тоже никто. И тут увлек я ее властно на ложе. И состоялись у нас с ней там и «Болеро» Равеля, и «Полет валькирий». А под конец уже оплаченного времени — и мягкий Мусоргский. «Рассвет над Москва-рекою». Но только после «Рассвета.» я позвонил на ресепшн и докупил за 600 рублей еще час. Часок. На все «Времена года».
И вот так вот у нас с ней и покатилось. И катило достаточно долго. В красном она была Кармен, в голубеньком — пожилой Анной Керн, в бордовом — Незнакомкой, в фиолетовом — мечущейся между будуаром и молельней Анной Ахматовой, в черно-желтом — просто стервой Цветаевой. А однажды я для разнообразия принес грубую серую хлопчатую бумагу по 120 и вообще без бантиков — и она сделалась солдатской Юлией Друниной. Но она, святая простота, понятно, об этом даже смутно не догадывалась, что и к лучшему. А зато я, растленный, перечитал с ней всю мировую литературу, включая сюда музыку и живопись.
Но были, конечно, и «но». А куда же без них? Причем целых два «но». Первое — это «но я промахнулся с размером», и моя «Лунная ночь» обтягивает ее кустодиевский торс, как тот презерватив. Просто душит. Однако это в определенной степени плюс. И большой плюс. Складки там всякие сладкие. А второе — это что уже во второй раз она, поносив и покривлявшись, говорит: «Но пусть побудет у тебя». «Зачем же у меня? Зачем же оно мне-то?» — спрашиваю. А она, оказывается, боится, что родители, которые, оказывается, существуют, обнаружат и обвинят невесть в чем. Строгие такие взрослые и серьезные папа и мама лет на пять моложе меня.
Эротическое Так а там, может, и дети есть? Ну им вроде же положены уже по заслугам внуки? Ну если так — то ладно. И взял я тогда молоток, и понавбивал гвоздей, и развесил в своей ветхой лачужке этот радужный зимний сад — для услады глаза.

5

А потом она возьми вдруг и заболей. Ну так, приболей чем-то таким молодым, незначительным и в корне излечимым. Но она пусть себе болей, а я уже стал как-то по ней тосковать. Как-то бродить улицами. Мечтать. Говорить сам с собою вслух. Сочинять чуть ли не стихи, петь куда-то в пространство серенады. Какие-то делать глупости. Как-то даже опять мечтать. Словом, стало мне ее серь¬езно и сильно не хватать. Просто до судорог известно где. И сделался я дешевым таким позитивным, возвышенным романтиком. И как-то стал без нее неистово одинок. Просто окончательно и безвыходно одинок. А о ни о чем таком ведь и не договаривались. Такого ведь и в заводе никаком не было. Ну на, ну поболей. Но если так получилось. Если так стряслось. Но только проституток ведь кругом на каждом шагу море. Но только я ведь верен.
Но я-то все равно абсолютно неприкаян, но и все же и ем, и в чебуречную, следовательно, хожу. А там за прилавком, то есть на ее месте, стоит уже другая, поскольку моя, временно госпитализированная, пока где-то лежит полным пластом. А у меня, видимо, уже что-то типа рефлекса. На прилавок.
А эта, не замеченная вовремя калмычка, тоже, оказывается, заслуживает пристального внимания. Она миниатюрна, но крепко кочевнически сбита, как бы прижата к седлу. Она раскоса, но свежа и привлекательна. Она молода и упруга. А когда дает сдачу — то прямо в глубь ладони и еще чуть ее, морщинистую ладонь мою, поглаживает. И приятно. А волосатость на руках и, возможно, далее везде. А проглядывающий сквозь униформу ажурный малиновый лифчик. А это как? Но только я ведь честен и робок.
И вот однажды я полез при ней за карточкой по всем внутренним карманам, чтобы как-никак расплатиться. И достаю ей, к стыду своему, эти вместо денег нематериальные эти, стратосферические такие завалящие трусы, что из «Лунной ночи». А она говорит: «А что это у вас?» Ая говорю: «Трусы. Просто трусы женские». А она говорит: «Ой, как интересно». «Да трусы, — отвечаю. — Просто простые трусы. Что интересного?» «Нет, это не просто», — говорит по-правильному она. «Ну да, не просто», — отвечаю и я, — это очень не просто». «А зачем вы с собой их всегда носите?» — спрашивает. «А чтобы вам подарить», — находчиво так спьяну отвечаю. «Ну давайте, давайте», — нетерпеливо говорит она. «Ну на», — говорю я. И дарю. А сам думаю: «А почему бы и нет?» Но это при условии, что и карточку я, конечно, достал. И отвалил с нее сполна.
А потом — ну все ж уже известно: «Я в полодиннадцатого освобождаюсь». А я, представьте, знаю, во сколько вы освобождаетесь. Я, знаете ли, в этом вашем бизнесе-шмизнесе уже не такой и новичок. А до вашего полодиннадцатого смогу и попить водки, и заесть чебуреком. И вот привожу я ее в то еще блудилище, покупаю ключ, то-се. «А как тебя зовут, дочка?» — спрашиваю. «Мамлакат зовут меня. Зови меня Мамлакат», — эпически так отвечает. А в моей жизни была уже одна Мамлакат. В четвертом классе в третьей четверти. В диктанте. Мамлакат Нахангова, узбечка. Которая приспособилась вешать торбу на шею и собирать хлопок обеими двумя руками, из-за чего и стала Героем Социалистического Труда, из-за чего и попала в диктант.
«А меня Лев Николаевич Толстых», — говорю. «Очень приятно», — говорит. «И никаких то есть ассоциаций?» — спрашиваю. «Нет, — говорит, — моя не понимай. Здесь, — говорит, — все так культурно. Такое свежее постельное белье». «Ну тогда давай!» А она говорит: «А можно хоть примерить?» «Ну да, — говорю, — это ж теперь твое». И тут уж я честно, грубо с радостью сорвал с нее одежды и нагой ею в одних этих невидимых только трусах овладел.
Ну да ладно, дело уж прошлое. А только сокрушила она тогда меня своим этим чингисхановым напором. Опрокинула своими половецкими плясками. И в результате мы договорились на еще. На еще одно татаро-монгольское длительное иго. А в следующее «еще» я уже принес ей ясак, как бы дань из своей даром скопившейся слегка поношенной, запыленной коллекции. И вот нате вам — совершенно иные получились острые впечатления. Ведь уже если ту приходилось из этого белья просто вытаскивать, то эту приходилось в нем буквально искать. А это — большая эротическая разница. Ведь если та от белья приходила в исконную славянскую покорность, то эта становилась своенравной и ретивой. Ведь если та падала навзничь, то эта оседлывала меня. Ведь если та молчит и лишь максимум сквозь зубы скорбно стонет, то эта в процессе безустанно щебечет. И все про свой кишлак. То есть ночь и день. Свет и тьма. Небо и земля. Однако так и не известно, что лучше. А и все не хуже. Все — лучше. Все к лучшему.

6

А потом та выздоровела, порозовела, встала снова за прилавок. «Два чебурека, — весело в кухню кричит, — харчо и три салата». Но, смотрю, опять в своем исконном. В своих простых, как правда, под спецодеждою лифчиках.
И пошло оно у нас тогда параллельно. Хорошо пошло. Не пересекаясь. То есть у одной две смены, а потом у другой тоже две. То есть то два дня я варяг, а то два другие — неизвестно что. То червь, то Бог. Но однажды заболела или там, не знаю, уехала к внучке
Эротическое уже тетя Зульфия с кухни. И вот я прихожу как ни в чем не бывало и ничего не подозревая — а они там одновременно обе. И дружные такие. То есть одна за прилавком, а вторая мечет из кухни продукты питания. И первая говорит: «Здравствуйте, заказывайте», а вторая: «А я тут помогаю». И тут они переглядываются и, вижу, краснеют. Да и мне не по себе. Ведь все смешалось в доме Облонских. И я в смятении опрометью вышел, нанял Рамазана («Карету мне, карету!») — и был таков.

7
   
И все бы хорошо. И это ведь курьезная частная частность. Всего лишь случай. Но только стал я примерно с тех пор, с того времени время от времени замечать в них некую холодность, замкнутость, смущение и отстранение. «И в чем дело, — спрашиваю, — девчонки?» То есть спрашиваю, понятно, у каждой по отдельности. А они мнутся, низводят очи долу. А я напираю. А они — ну ни в какую. А я — жестче. «В чем, — кричу уже, — дело?» И они постепенно стали колоться. Ну шила-то ни в каком мешке не утаишь.
И они, одна едва полуприкрытая шелковыми полупрозрачными оранжевыми лоскутками, а другая — затерянная в цвете морской волны — обе куксятся.

8
   
И одна говорит: «Ты знаешь, я пока тяжело болела, тебя все время честно вспоминала». «Приятно», — говорю. «Да что же тут приятного!» — вскликивает и всхлипывает она. «Ну и дальше», — якобы спокойно говорю я. «А дальше — полный трындец», — чуть не плачет она. «И почему же это?» — спрашиваю. «И ты еще спрашиваешь!» — это она. «Недопонял», — говорю. «Да сам виноват!» — говорит. «Объясни», — прошу. «Ну я, — говорит, — надела твою "Лунную ночь" и лежу нараспашку в жару, в температуре. А тут папа принес чаек». «Ну и?» — спрашиваю. «Ну и», — отвечает. «О, — говорю, оживившись, — никак, инцест». «Да если бы! — говорит она. — Он же мне вотчим и на десять лет моложе мамочки». «Ну и как?» — спрашиваю. «Фантастиш-ш-ш! — отвечает. — Только вот мамочку жалко». И готовится уже подробно рассказать и даже, возможно, и показать, что там у них и как. И вот тут я, каюсь, ударил ее прямо в нос как бы от лица всей нашей поруганной и растоптанной возрастной категории. Но не сломал. Однако она опять заболела.

9

И тогда я насел на вторую, на другую, на прекрасную мою калмычку. Одел ее предварительно по ситуации в просторный розовый комплект «Дездемона» и говорю: «Помолимся на ночь».
А та дрожит. «В глаза мне! — говорю. — Смотреть в глаза! И чтоб как на духу».
И вот что в результате открылось. Вот что нарывно и надрывно вскрылось. У нее, оказывается, в их улусе есть троюродный брат, который как бы чисто брат, с которым она с самого детства, ну и т. д. Вместе детьми, мол, ели урюк и чурек, бегали на арык. И вот этот брат, как, впрочем, и весь их жуз, и весь народ, приехал недавно в Москву. И остановился на первое время в ее комнатушке. А жара — как в Бишкеке. И она, естественно, ходит дома налегке, в одной моей кровавой «Лукреции Борджиа». «Ну и?» — спрашиваю. «Ну и», — отвечает. Но тут я, правда, стал уже спокойней. Привычней как-то стал. То есть обошелся уже без рукоприкладства. Просто молча вышел. Однако — дверью за собой хлопнул еще как.

10

А тут как-то подступила весна без конца и без края. А я на бобах. Без двух на мизере. Мизерабль. И иду я как-то такой одинокий, позабытый-позаброшенный такой, такой в чебуречную уже ни ногой, такой глубоко и грустно задумавшись в районе Тимирязевской, — иду пообедать с водкой в «Му-Му». А меня сзади вежливо окликают приятным женским голосом. «Чего, — говорят, — не заходите? Давно вас не видно». А я выныриваю с трудом из мыслей о том, что хватит бы уже прекращать жить с головой в художественной литературе, что не доводит это до добра, что пора бы уже решительно возвратиться в белинско-чернышевскую черную действительность. Всплываю и недоумеваю. И куда ж это я так давно не захожу? И тупо пялюсь на совершенно незнакомую мне симпатичную шатенку. Или, может, брюнетку. «А вы, собственно, кто?» — спрашиваю. «А помните, — говорит, — а помните, вы еще покупали у меня красивое нижнее белье?» «Нет, — отвечаю, — не помню. Но тогда давайте по такому внезапному случаю пообедаем». «С радостью!» — говорит. И мы пошли.
«А я ведь, Лев Николаевич, была вашей слушательницей. Вашей примерной ученицей. Никогда не забуду, как поэтически вы нам рассказывали про двоеточие!» — говорит она после ста граммов и мяса по-французски. «Ах вон оно что, — думаю. — А она так себе, ничего. Ключица, — думаю, — довольно даже эротическая, а ниже — еще и нога». «А как вас, простите, — спрашиваю, — зовут? Я что-то как-то подзабыл». «А Софья Андреевна», — представляется. «А фамилия, случайно, не Берс?» — спрашиваю уже саркастически. «Ну да, Берс! Ах, какой вы памятливый», — говорит. И тут я понял, что пропал. Что папа-покойник, Николай Львович, прав. Что от судьбы не уйдешь.
 
11

Ну вот я и подошел к концу концов. К самой геенне огненной. Белье мы с ней сначала брали в ее магазинчике бесплатно на ночь и напрокат. А утром развешивали. Витринировали. Но напрокат оно сильно теряло в эротичности, а потом на нее (и на меня) ну никак не влияло, и мы стали обходиться совсем без белья. Как некие Адам и Ева. А потом выяснилось, что Софья Андреевна произошла от Андрея, а Андрей, по ее мнению, — первозванное еврейское имя. Андрей — еврей. И вот мы уже в Иерусалиме, в Святой земле, на чужбине, а я в мурмолке. И православная моя душа на этой их жаре усыхает. Не говоря о членах. Да и с сексом пошли проблемы. А водка здесь почти такая же, только вместо чебуреков — сплошная маца.

Дополнительная информация

Последнее изменение Четверг, 10 марта 2016 02:19

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Template Settings

Color

For each color, the params below will give default values
Blue Cyan Green Orange

Body

Background Color
Text Color

Background

Patterns for Layout Style: Boxed
Layout Style
Select menu
Google Font
Body Font-size
Body Font-family